Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Петрович

С Днем Рождения, Петрович!



(из дневников)

Спустя два дня, два жарких, липких от пота дня в столице, поезд несет меня на юго-восток. Буйная зелень в окне вагона, все разные ясени, олени, рябины и немного берез, а что-то светлеющее вдали у горизонта - не озеро или залив, а бесконечные поля. Где вы сосны и ели во мхах, по каменистым лбам и грядам? Где болота и ламбины? Огромна наша земля. Деревья размашистые , мощные, сильные. Вот уж тут вымахивают! Наверное тут их родина. Ничем не угнетенный лес. Кольский очень сильно откидывает от обычной жизни. Уж больно дик и красив молчаливой, застывшей красотой. Словно всё тут кипело, ворочались камни, пучился берег базальтами и вдруг кто-то сказал: - "Замри."
И замерло всё до неизвестного срока, затихло и лишь море дышит живое.

Тысячи людей, вместо того, чтобы стремиться на юг, в Турцию и Египет - дешевые теперь, едут сюда, кормить комаров. Что-то есть у них у всех общее в этой тяге со мной. Ведь не заманишь меня в Египет, да и средняя полоса летом не привлекает - лишь поздней осенью. Тогда прохладно, красиво и безлюдно. Своими острыми камнями, Кольский, как в мягком воске сердца, оставил отпечаток тоски и воспоминаний. Мягкий для него воск моего сердца.

Стоишь на мысу над бушующей волной и глохнешь от ветра и шума прибоя. И хочется раскинуть руки, как это элегантно делает БМЧ (большая морская чайка) и парить в потоках ветра над барашками.

А возвращаясь, при подъезде к Москве, солнце встает встает в густом, как кисель тумане, и маленькие дачки торчат из него, такие ручные, словно цветы на подокойнике. Подмосковье - женские,  даже  детские места. Они и не подозревают, что есть где-то мощь каменистых лбов, простор, шум и воля.

С Днем рождения, Петрович!

Любим!



     Вечер случился неожиданно тихий после стольких дней с дождями и штормами. Закат длился и длился, не кончаясь, крася все стороны неба в желтые, розовые, фиолетовые и голубые цвета.
Солнце садилось между островками, завесив это пространство вишнево-оранжевыми облаками, ровно по высоте островов, их колючих ежиков. Всё стихло, и ветер и движение туч, и волна. Вода отяжелела и окрасилась в темно-лиловый цвет.
Появились у моего островка три тюленя и вокруг, везде, где можно, заплескалась рыба, будоража ровно колышающуюся поверхность своими движениями.
Восток окрасился в розово-фиолетовое свечение и горизонт пропал, слился. Лодка двигалась в цветном пространстве без верха и низа. Весла волновали это пространство и краска капала с их концов. И только дальние острова обозначали немного реальность мира.


© photo by V.Gritsyuk
VG, 01

Шестая панорама - полоска Белого моря

Моря – они живые, и бывают очень разными, как люди. Есть море Черное, и есть море Красное. За Черным морем выращивают черный кофе. По его синим волнам корабли возят туда-сюда черную нефть. В Красном море дайверы фотографируют пунцовые водоросли и пучеглазых розовых карасей. Есть мнение, что там, на дне лежит фараон со своей армией. А может и не лежит - кто теперь проверит? Про Желтое море не буду тут говорить, - про него все знают, что оно – желтое. Этого нам в Европе пока достаточно знать , пока не пришли китайцы. Сегодня у нас показывают кусочек моря Белого. В нем плещутся белухи и белые облака становятся белой пеной на гребнях штормов. Это море я предпочитаю всем остальным. Только здесь так по мужски происходят приливы и отливы. Оголяются веснушчатые от ракушек камни и гривы фукусов болтаются в маленьких озерцах на литорали, или висят, сырые и пупырчатые на лобастых камнях, будто морские панки сушат зеленые шевелюры. О своей бескорыстной любви к Белому морю четыре раза официально говорил в журнальных публикациях. Хотя, в первой публикации оно мне представилось не Белым, красным от былого.

Уже, кажется везде побывал в знаковых местах, но долго не решался посетить Соловки. Они виделись из Москвы трагичным символом, так и не понятым страною. Казалось, что не выдержит сердце встречи с островом скорби глаза в глаза. Представлялось в воображении, что там до сих пор проволока и вышки, брошенные бараки с нарами, ржавыми решетками на узких окнах без стекол, и обитые изнутри для утепления матрасами казармы охраны. И конечно, все жители там или бывшие зеки, или бывшие вохровцы, а все собаки - дети и внуки лагерных овчарок. С таким настроением плыл туда из Беломорска - города с трагическим лицом. Время тогда было переломное, болезненное и конечно - возник тяжелый текст, который никто не хотел публиковать. Обвиняли в полном отсутствии оптимизма, не отрицая при этом и неких художественных достоинств. Прошло время и я снова там оказался, и увидел надежду. Второй текст был значительно светлее. Даже в названии эссе было слово "надежда".

Острова плывут в Белом море в будущее, в такое - какого мы все достойны. Одни делают там только бизнес, другие спасают душу. Кто-то успевает и то, и другое. Каждому своё. Невозможно прожить человеку  в мире и не согрешить. Блаженны те, кто падает, как все мы, но неустанно поднимается и поднимается с верою, надеждою и любовью. А если мало их становится, то смиренно просит там, где неиссякаемый их источник. Океан любви. После Соловков жить не просто.


2004©photo by V.Gritsyuk                                                                                                    Взгляд через отлив на Анзер

Вспоминается из последнего визита почему-то, как на уазике долго тащились от Кремля до Ребалды по гиблой лесной дороге. Валуны так щедро были натыканы на пути, что езда напоминала проверку на испытательном стенде. Скорость не превышала десяти-пятнадцати км в час. Вдруг перед капотом вышла капалуха и стала клевать камешки, не обращая на наши сигналы внимания. На подталкивания бампером она не реагировала. Лишь чуток отходила. Пришлось мне выйти и буквально - пиная ногой прогонять её обратно в дикую природу. Напротив Ребалды штормило и собиратели водорослей отдыхали. Копошились, шуршали по сараям, перебирали и паковали длинную ламинарию. Дорогие фиолетовые водоросли аккуратно складывали в отдельные мешки, ведь из них получают агар-агар. Скупо брызгал дождик, но ветер сносил тучки к Анзеру, который синей полосой лежал на горизонте. На Анзер мне попасть не удалось. Но и от главного острова достаточно было впечатлений для моего слабого сердца.

Часть обратного пути прошел пешком, собирая вдоль дороги подосиновики для ужина. Машина то обгоняла меня, то я её настигал. Собранные грибы разделили с шофером пополам. Свои мы потушили в сметане, ведь магазин на острове работал круглосуточно. Хотелось сказать - "ночной магазин", но вспомнил, что ночи там не было. Ужинали на рассвете, и было это как-то обычно, совсем не удивительно. Соловки забыть невозможно. Нельзя забывать, иначе жизнь пойдет в неправильное место.

«…Кони хочуть пить»?

Игроки нашего книжного рынка бегут в толпе с другими рыночными продавцами, толкают друг друга локтями, ломами, калашниковыми. Ведь нужно всё время продавать, и продавать больше и больше. Нужно произвести много и дешево, и продать много и дорого – иначе не хватит на дом в Испании и на черный бентли (и на прочее и прочее, о чем у среднего класса даже мысли не возникают). Но книги – это не хлеб и соль, нужные ежедневно. Чтобы человек купил большой фотографический альбом он должен очень сильно этого захотеть. Но с помощью фотографий и текстов авторам лишь дается возможность «привести лошадей к водопою», или даже - принести им воды под нос, но заставить пить – это не в нашей власти. Тут вопрос упирается в естественное чувство жажды, но особого, культурного свойства - уж простите меня за такую прямую параллель с питьем и едой. Как без них хиреет тело, густеет кровь, слабеет мозг, снижается иммунитет, так и без «питья и еды» культурной мы превращаемся лишь в потребляющих питекантропов. Выглядим мы также, как обычно, а может и красивее в новых шубах и костюмах от Хьюго Босс, но нутро зияет пустотой и это обязательно проявится в поступках, в словах, в отношении к ближним, и – главное в отношении к цели и смыслу собственной жизни. 



Давно не было такого события на нашем фотоальбомном небосклоне. Из последних - вспоминаю лишь явление книг дореволюционного фотографа Прокудина-Горского о Российской Империи. Да и то – или тираж у них малюсенький или вообще в Белоруссии они изданы. За горячей полемикой о целях, путях и смысле творчества мы как-то забыли, что отличает фотографию от всех других способов изображения действительности. Я говорю о документальности, являющейся одновременно и даром, и проклятьем фотографии. В нашем случае документальности надо сказать спасибо, ведь она придает достоверность только что вышедшему из печати странному черно-белому фотоальбому «Москва. Размышления в фотографии». Книга вневременного свойства, где автор, протянув руку в прошлое, стилизованными снимками и спокойным текстом пытается приблизить к нам историю, чтобы склеить разорванное время, чтобы жить стало без нервов и надрыва. Наконец у нас нашелся человек с фотоаппаратом и мыслями в голове - большая редкость среди нашего брата – «светописца». 

Collapse )

(no subject)

"Три медведя с Кивакки"
(публикация в журнале "Вокруг Света "№2, Февраль 2003)



     Там, где река Оланга начинает свой бег среди сопок и тайги из бездонного озера Паанаярви, когда-то была деревня. Да и все берега длинного озера были в финских хуторах. а потом случилась большая война и обезлюдели эти места. А потом — геологи ковыряли скалы, искали уран, а гидрологи прикидывали, как заставить бесхозные воды крутить электрические турбины. К сказочным этим местам внимательно присматривалась цивилизация своим железным глазом. Новые предприниматели, пользуясь суматохой перестройки, замыслили тут лыжный курорт для иностранцев с легендарной горой Нуорунен в центре. 
Много чего тут клубилось и пучилось. продолжалась долгая война за Паанаярви. победили «наши», и с 20 мая 1992 года тут национальный парк, где 60% лесов никогда не знали топора, а озеро зовут северным байкалом. самое подходящее для парка место.

Гора Нуорунен

     Вечерело. Серо-синее небо и серо-синий, без теней, снег соединялись в одно сумеречное пространство. Темный ствол сосны, несколько осин и лапа ели наискосок в окне — как мертвая икебана. Тишина — до звона в ушах. Ни шороха, ни птичьего писка, ни снежного скрипа, и кажется вдруг, что время тоже остановилось. Осторожно гляжу на часы, не попали ли и они под эту магию, но маленькая стрелка, дергаясь, неустанно карабкается вверх и спускается вниз по циферблату. 
Неотвратимо убегают в прошлое отрубленные ею секунды, чистые, не заполненные никакими событиями, кроме моего дыхания и стука сердца.
.......

полностью статья с фото