Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Петрови4 и его "Родина"

Минули безвозвратно бурные девяностые годы, когда открывались возможности и тот, кто успел - тот и съел. Кто-то съел эшелон медикаментов, станкостроительный завод или никелевые копи, а кто-то съел парочку пуль в голову. Так воры, руками русских бандитов, вычеркивали из нашей жизни скромных бизнесменов, пытающихся играть по правилам. Так был расстрелян на шоссе из автоматов приличный предприниматель, которого волновала судьба страны, который субсидировал литературную газету Российской провинции "Очарованный странник". Так был расстрелян другой на пороге построенной им церкви. Нам не всё сообщали о потерях, а только то, что было шумнее. Никто не догадывался, что в эти годы была уничтожены или вытеснены за границу активные и честные, желавшие лучшей России. И снова, как всегда, на фронтах полегли лучшие, а выжили и воспользовались победой хитрецы и мародеры. Они уже давно придумали для войны закон стека: "Идущие на фронт последними - возвращаются первыми".

Это уже было мировой истории с интеллигентскими правилами ведения войн между цивилизованными странами. Сначала их придумали и подписались, а потом стали возникать технические изобретения. Главными и кардинально поворотными в начале прошлого века стали пулемет и колючая проволока. Они очень затрудняли  встречу противников лоб в лоб. Всякие там - честные схватки богатырей, "давай решим по-мужски", и прочие рыцарские и джентльменские придыхания улетали в прошлое навсегда. Вторая мировая продвинулась дальше в нарушениях правил. И естественно в развитии подлости то, что сегодня война состоит из превентивных точечных ударов в комплексе с ковровым бомбометанием, вакуумных и прочих научно продвинутых боеприпасов, а верхом стало изготовление оружия для стрельбы из-за угла. Если ты партизан, то у тебя нет никаких шансов. Спутник обнаружит и вычислит. Ракета наведется на мобильник. Спецназ незаметно будет жалить снайперскими пулями и стрельбой из-за углов. Глаза противника не увидишь никогда, потому что твой главный противник - не эти тренированные зомби в масках, а вся отмороженная система.

Зачем я об этом сегодня? Даже сам не знаю. Что-то подумалось о начале перестройки, о надеждах и планах возрождения, об открытии для всех мировой и нашей забытой культуры. О наивных бизнесменах, отдававших прибыль на нерентабельные проекты для будущего. И о том, как полегли они под пулями нелюдей, и эта бессовестная и жадная нежить осела в начальствах и стала задавать сегодняшние правила. Восток столкнулся с западом, и восток победил, потому что запад забыл, что с востоком можно договариваться только силою. Нельзя сказать - "иди, и больше не греши". Надо быть значительно жестче.


1998(c)Photo by V.Gritsyuk, V.Nekrasov                         Антикварный натюрморт

А с журналом "Родина" постепенно стали происходить перемены. Социальность и злободневность покидала страницы. Главной одно время стала задача - "Помирить белых и красных".  Но кругом были лишь ярко красные, которые не желали пересматривать прошлое. Журнал утянуло в сугубо историческую сторону, а в бесконечных исторических фактах, в несметных архивных делах, биографиях и дневниках деятелей запросто можно заблудиться.  Недостаточно для выстраивания линии интересных фактов и сенсаций, а нужен компас. Но когда есть компас - кому-то обязательно не угодишь. Да и к собственной истории у народа интерес резко остыл. Это раньше к маленькому эссе о Валаамском монастыре я писал историческую справку на страницу. Читатели благодарили за ту линию, которую я неуклонно проводил в своих публикациях. Теперь журналу приходится бодрить читателя байками про царских собачек и про откушенный палец приложенный к старинному уголовному делу. Реальность нынче сильно развлекает страну. Но журнал живет несмотря ни на что. Другого исторического журнала в стране нет.

Белая трещина понедельника

Сегодняшний день по моим нервным ощущениям - не совсем реальный. Выходной, перенесенный на понедельник не воспринимается выходным. И ёщё - этот робкий белый снежок вперемешку со слезинками дождя, что падает с ровно белого, высокого неба и покрывает всё новой чистой простыней. Ощущение такое, будто затормозилось время или у всей страны его похитили лангольеры. А может и не похитили, а есть у нас огромный внешний долг временем, и если у каждого взять один день, то в сумме на круг для страны выходит 100 лет. Поэтому город за окном провалился в бездонную белую трещину до вторника, который теперь прикинется понедельником. А потом сразу наступит среда. Неделя съёжится, и выходной будет неожиданным сюрпризом. Не успеешь разогнать весеннюю электричку, а уже надо тормозить, ложиться на диван с книгой, пить чай с кренделями и скучать о прошлом, когда и у книг, и у кренделей был другой вкус. Вот об этом времени я и хочу сегодня вспомнить через фотографии. Ведь я - фотограф, меня трудно заставить забыть былое уговорами или пестрой ложью. Меня даже про вкус докторской или окорока не обманешь - имеются снимки и запись в блокноте. На всё у меня найдется документальный документ, ведь и тогда, и сейчас я стараюсь не вмешиваться в жизнь перед объективом. За это коммунисты не пускали меня в прикормленный и балованный слой  допущенных фотографов. Не хотел, и не мог я снимать соцалистичеческий реализм, разные там  "Завтраки трактористов" и "Заседания парткомов", "Передовики КАМАЗа" и "Ходоки у Ленина".

Конечно - снимать иногда всё же приходилось, но чуткие партийные сердца не верили моим снимкам, потому что я сам в них не верил, а за хлеб пытался воспроизвести штампы проверенных "гебней" мэтров. Сам часто удивлялся тому, что ничего не получалось. Это позднее выяснилось, что не было у меня внутри согнутого полового с полотенцем через руку. Я его тогда искал в себе, старался прикидываться, будто он есть. Но не очень получалось. Не жалею теперь, что меня не приняли в стаю, вижу как им трудно сегодня, когда "что изволите" - стало общей чертой фотографов. Они теперь начинают учить молодежь, начинают советовать и писать книги по фотографии, но мы то знаем, что холоп может научить лишь тому, как быть холопом. И меня не обманут их компъютеры и мерседесы, их заносчивость и многословие. Вижу, как сзади стоит созревший холоп, и он хочет стать барином. Очень хочет. Но не помогают даже очень большие деньги.


1990(c)photo by V.Gritsyuk                                                                   Московская область..

С сегодняшнего дня показываю то, что никто не видел и никто уже не вспомнит.  Показываю несколько снимков из своей не вышедшей книги с моим простым анализом краха коммунизма. Уже были напечатаны типографские пробы и Петровичу выплачен весь гонорар. Но кто-то мощный из-за занавески отдал приказ - "Замри". И всё в секунду остановилось. Многие слайды бесследно исчезли, поэтому здесь публикую сканы с типографских оттисков. Немного, три-пять снимков, некоторые из которых потом стали обложками журнала "Родина". Но об этом позднее расскажу здесь.

Второй шаг в предчувствии

Всякий фотохудожник стремиться работать сериями, а не выстреливать шедевры, как из пушки. Во-первых, не у всех есть пушка. А во-вторых, нечего туда заряжать, кроме тертого магния с марганцовкой и парочки раскрошенных бенгальских огней, завалявшихся с прошлых лет в ящике с игрушками. Завалявшихся с тех времен, когда фотографирование ещё не стало мучительным поиском сюжетов и композиций, тяжелым думаньем и обязанностью, а было естественным, как дыхание на просторах события. Вот поэтому и тянет нас частенько на художественные серии, где можно оправданно пропробовать близкие сюжеты одним изобразительным приемом. Это не стыдно, как и разные формы самовыражения в литературе, музыке или поэзии. Есть роман, и есть частушка. Есть героическая поэма, и есть опера в полном объеме. Но если в других видах искусств более-менее определены границы форм выражения, в фотографии с этим полнейший беспорядок. Так давайте этим беспорядком умно пользоваться, пока не пришел милицанер, и не расставил снимки по нарам. Да здравствует серия! Автор имеет право испытывать на зрителе свои приемчики, потому что они в одной связке даже лингвистически. А что там останется от наших усилий, и для чего – неизвестно. Нам не угадать, чем наши фотки аукнутся. Конечно, если фотка приличная по форме и содержанию. Вероятнее всего - ничем. Хотя бывают случай, бывают микронные намеки и сдвиги в авторе и зрителе, и если такое случается, то можно считать задание выполненным.


2008©photo by Gritsyuk                Предчувствие чуть дыша. Part two. Opuse 2x2.

Лоскутики Петровича. Часть четвертая. Сложная.

«Однажды» - подходящее слово для начала трудного рассказа. Оно мягче и просторнее, чем нервное и категоричное - «вдруг». Оно придает тексту раздумчивую окраску и оправдывает многословие психологической сложностью описываемой ситуаций. Но у нас тут не разбежишься с лишними буквами, поэтому мы сократим симфонию до прелюдии, но попытаемся оставить намеки и смысловые полутона. Итак - однажды я встретил ангела неземной красоты. Нереальный ангел двигался в мою сторону, и могло показаться, что он не шел, а парил скользя по солнечным струнам. Шаги и ветерок волновали крепдешиновую юбку пастельных тонов, и в колыханиях шелка чудились ожившие пятна с картин Чурлениса. Немыслимо прекрасная женщина лет тридцати шла по крайней дорожке парка, вдоль кустов сирени и шиповника, скрывавших железную изгородь. Сейчас я сравнил бы её с великолепной Зарой Леандр, но тогда Зара не была мне знакома, поэтому я сравнил её с ангелом. Ангелы, они ведь не только голопузые младенцы, среди есть них и взрослые особи. Волей судьбы два незнакомых человека оказались в одно время в дальнем, пустом углу парка. Ангел приближался, а совершенно неслучайно на скамейке сидел я - долговязый, нескладный мужичек восьми с половиной лет отроду.

Я уже долго там грустил, ошалев за день от летнего безлюдья. Может - минут сорок уже упивался грусть-тоскою. Сидел, опустив плечи и склонив голову, и при этом видел себя откуда-то сверху малюсеньким и ужасно одиноким среди столетних деревьев, на фоне зеленой травы, под надзором лежащего за оградой города-Вия. Безлюдная парковая дорожка бледно желтым цветом подпитывала грусть. Было очень жалко себя, нелепого и беспомощного в большом мире. Стоило вспомнить что-то, даже не имеющее к жалости отношения, и жалость накатывала волнами, как тошнота.


©photo by V.Gritsyuk                                 Девочка с иконой Богоматери. Москва.

Вдруг вспомнилось, как мы с отцом приехали на болотное озеро, где под ногами пугающе качался травяной ковер, и следы сразу наливались коричневой водою. Под ковром была провальная топь. Отец ловил плотвичек в центре озера, в окне открытой воды. Он, резко подсекал и перекидывал рыбок через себя назад. А я стоял позади, ближе к твердому берегу и должен был снимать рыбу с крючка. Плотвичная слизь быстро засыхала на руках и очень остро пахла - не рыбой, а неожиданно - на ацетоновом фоне предъявляла дальнюю маринадную кислинку. Сразу за рыбалкой возникла картина, в которой вечерело, брызгал холодный дождик, а мы с отцом копали картошку. Перебирали руками раскопанную грядку, отряхивали клубни от земли, и складывали в мешок. Земля была черной и вязкой, как плохой пластилин. Мы заготовили на зиму два полных мешка. И сразу всплыла зима. Вспомнилось, как трудно было тянуть на себя двуручную пилу, когда в дровяном сарае мы с отцом пилили дрова для комнатных печей. Сил в руках было на три-четыре настоящих рывка. Мерзлые, в клочьях снега березовые дрова казались тяжелыми камнями. Мне приходилось таскать их на второй этаж по скрипучей, гулкой деревянной лестнице. Шумно сваливал дрова на железный лист около печи, а отец колдовал с растопкой. В темной, ледяной комнате я на ощупь находил, и прилипал спиною к чуть теплому белому печному кафелю. Кафель становился теплее и теплее, и вскоре начинал обжигать спину. Комната неспешно прогревалась, - можно было снять пальто и в тепле ожидать ужина, который готовил отец. Неожиданно из памяти стало всплывать воспоминание о лагере на взморье, о гостевых днях, о радостных лицах приятелей бегущих навстречу родителям. Ко мне одному из всех детей - никто не приезжал. Чужие сердобольные родители, замечая мою грустную мордочку, угощали конфетами и газировкой. Жалели, спрашивали, и я объяснял, что мать далеко в больнице, а отец в выходные, когда детсад не работает, занят с младшей сестрой. Немного тогда было в моей памяти сильных событий, как я понял теперь.


©photo by V.Gritsyuk                                                                                              Девочка за забором. Дальний Восток.

На этом моменте грустных воспоминаний боковое зрение и зафиксировало движение справа. В заголубевших тенях плыла женская фигура в развевающейся юбке. Пропущенное сквозь кроны деревьев низкое солнце точными лучами обрисовало чуть вьющиеся волосы и казалось, что вокруг головы светится золотой нимб. Ангел приблизился и неожиданно опустился рядом со мною на скамейку. Ангел не смог пройти мимо одиночества.

Мы о чем-то разговаривали - меня о чем-то спрашивали, я что-то рассказывал. Про родителей и сестру, про друзей и мои занятия в этот день. Обычный, не запоминающийся разговор взрослого с ребенком. Но постепенно что-то в мягком голосе женщины, в наклоне её головы, в близких глазах начало плавить меня внутри, словно был я там из мягкого воска. Независимо от смысла произносимых слов, её голос горячими ручейками проникал в места сердечной боли и обид, и вся эта тоскливая, ненужная глупость растворялась проникающей теплотою. Растворялась и исчезала, словно вынимались занозы. Вдруг сами собою из глаз потекли слезы. Тогда она осторожно обняла меня, и зашептала утешительные слова, от которых поток слез лишь усилился. Дыхание её пахло медом.

- «Хочешь, я подарю тебе книгу с картинками? Большую книгу с яркими картинками. У моего сына много таких книг» - сказала она с улыбкой.
- «А как мы сможем встретиться, ведь у меня нет часов?» – спросил я сквозь слезы.
- «Нам не понадобятся часы. Видишь этот разросшийся куст напротив. В ближайшие дни я положу под него книгу и укрою травой. Её никто не увидит, кроме тебя и меня». Она заговорщески подмигнула, накрыв мою руку своею и я невольно улыбнулся.

Когда она ушла легкой походкой влево по дорожке, а я ещё немного посидел, бездумно глядя на закатное небо и контуры деревьев, механически отмечая, что это красиво. Красиво обычной красотой, как и должно быть всегда. Глаза высохли. Внутри было спокойно и тепло, и уходить вовсе не хотелось. Боялся вдруг растерять по дороге домой необъяснимую теплоту. И думалось, что - побыстрее наступило бы завтра, чтобы забрать обещанную книгу.

Два следующих дня по три раза за день проверял тайник. В мысли стало заползать неприятное, как холодные мурашки - сомнение. По-всякому гнал его прочь. Прикрытую травой книгу обнаружил на утро третьего дня. Влажная от росы, она явно пролежала там ночь. Сердце екнуло на секунду когда дотронулся до неё, но не удивился, ведь случилось то, что и должно было случиться. Книга оказалась большой и цветной. И толстой. На некоторых страницах пестрели детские каляки-маляки цветными карандашами. Мне нравилось их разглядывать, словно это начиркал мой хороший друг. А может быть и я сам начиркал, но забыл. Как забыл, и не вспомню уже, что написала для меня женщина на первой странице. Не вспомню, о чем была книга, и куда она потом делась. Лишь навсегда остались - развевающаяся в закатном огне юбка, медовое дыхание и память о теплоте. Наверное, они в этой истории самые главные.

Лоскутики Петровича. Часть пятая

Наступила середина лета, и меня сослали из пустого города в городской детский лагерь на берег той самой реке. Там затеялась совсем иная жизнь, суматошная, глуповатая и нервная, за которой я почти не вспоминал своих пернатых подопечных. Там меня посетило странное, теплое, парализующее волю и язык чувство, похожее на любовь из стихов и фильмов. Между нами пролегала непреодолимая пропасть из полных пяти лет - она была во втором отряде, а я – в одиннадцатом. Но она не казалась мне старой. Всегда веселая, всегда в сопровождение группы кавалеров, она блистала среди лагерной серости диковинным цветком в воздушном сарафане. Не смея приблизиться, я с нелепой улыбкой болтался во втором эшелоне её поклонников, вырвавшись из остальной массы из-за высокого не по годам роста. Мы ни разу не разговаривали. Было очевидно, что мои шансы оказаться близко, сказать несколько остроумных слов, может быть - взять за руку и взглянуть в глаза - ровнялись нолю. Она смеялась чужим шуткам и глядела сквозь меня, словно я был невидимкой. Да я и не представлял себе, что надо говорить или делать дальше, когда уже - за руку, и - в глаза.

А потом случилось неожиданное. Неожиданности, они ведь всегда случаются без предупреждения, в этом вся их подлая натура. Шумела вечерняя лагерная дискотека, но я не танцевал. Нам не танцевалось. Вся группа поклонников с блистающим цветком в центре кучковалась недалеко от танцплощадки, у торца столовой. Я незыблемо стоял во втором ряду, как бы - вальяжно облокотившись на низкий заборчик, изображая одновременно и присутствие и, на всякий случай – отсутствие. Рядом струился забытый сейчас разговор, и бубенчиками взрывался девичий смех, обещающий переливами тембров что-то непонятное, но волнующее. Дама наших сердец плыла и искрилась в потоках внимания. От их избытка она взобралась на деревянный щит под стеною, словно на эстраду, и грациозно завертелась в мелодии дискотечной кукарачи. И вдруг…


(с)photo by V.Gritsyuk                                                 Мальчик и женщины на Амуре

Какое же это неприятное слово – «вдруг». В реальной жизни бегом бы от него бежал. Его очень полюбили кинематографисты, используя давно и умело, приводя зрителей в куриный шок неожиданными выпадениями скелетов из шкафов, всплываниями утопленников, и обрушиваниями окровавленных кетчупом трупов с потолка, с крыши, с деревьев, но всегда - в самый неподходящий момент, и всегда для того, чтобы стало плохо. Вот и нащупался секретный смысл слова «вдруг». «Неожиданно», «в неподходящий момент» и «стало плохо» – это и есть три составляющих, три кита настоящего «вдруг».

Продолжим. И вдруг деревянный щит под её ногами качнулся и рухнул вниз. За ним следом в открывшейся яме с криком исчезла наша дама. А эта коварная яма оказалась самой неприятной из всех возможных ям в мире. Дама наших сердец в красивом сарафане стояла в темной глубине по пояс в отвратной, вонючей жидкости. С её растопыренных рук стекало что-то коричневое. Бледное, как мел лицо исказила маска ужаса. Она уже не кричала, а визжала почти ультразвуком. Кавалеры мгновенно впали в глубокий ступор. Не растерялся лишь парень из первого отряда, совсем взрослый, спортсмен и задира. Наклонившись, он схватил её за руки и рывком выкинул наверх. Дальше смутно помню, кажется, меня стошнило от тяжкого запаха, от сарафана прилипшего к стройным ногам, но больше - от воображения, ярко представившего стояние в выгребной яме. Реальность утратила краски, и представилось нехорошим черно-белым кино. С таким воспоминанием невозможно было оставаться в детстве. Его надо было задвинуть куда-то в темный угол памяти, что я и сделал каким-то необъяснимым, безболезненным образом.

Больше ничего про красотку из второго отряда, про группу её кавалеров и сам лагерь не помню – хоть убейте. От этого неожиданного – «вдруг», случившегося в самый неподходящий момент, что-то сломалось внутри, в области тонких чувств, и любовь к живым девчонкам была отодвинута на три года вперед, пока к нам в пятый «А» ни пришла умопомрачительная красавица - Люда Князева. К сожалению, кроме дорогого сердцу имени память ничего не сохранила. Лишь незначительные общие фрагменты – коричневая школьная форма, черный фартук, белый фартук, городская улица уходящая вдаль и её портфель, который я нес от школы до её дома. Помню ещё, что она не была блондинкой. Одноклассники нас дразнили – муж и жена, а мы даже ни разу не поцеловались. Да нам этого и не хотелось. Все это было лишь продолжением детских игр с незначительным градусом любовного пунша. Настоящее чувство нахлынуло позднее, в восьмом классе. И как всякое настоящее чувство в такие зрелые годы – было оно безответным, хотя заставляло реально мучиться и страдать, как беспощадный вирус. Стихи начали писаться позднее, в десятом классе, и тоже от холодной безответности объекта горячих  чувств. Так ведь почти всегда - мы любим тех, кому противны, а в это время нас любят - нам безразличные.

Продолжение предполагается, в работе самая тонкая четвертая часть. Сложно пришется.
VG, 01

Заключение после восьми панорам

Попробуйте написать восемь текстов один за другим каждый день, в праздники. И чтобы большая часть слов писалась прямо в окошке. Секрет творчества простой - для этого надо сканировать на соседнем компьютере, слушая постоянное жужжание каретки сканера. Очень такое занятие к литературе стимулирует, особенно - когда картинки для скана уже подобраны. И вот - очередной этап сканирования закончен и на счетчике возникает официальная цифра приличных панорам за 2008 съемочный год. Получилось их - тридцать штук. А если выбирать с пристрастием, то останется не более пяти. Пять панорам в год – хоть разорвись теперь! Остальные более-менее похожи между собою: варианты, чуть другие точки съемки, перепевки. Это тексты у меня получаются более-менее разными, потому что сидишь в тепле и тычешь в клавиши, затылок чешешь. Чайку с кренделем между делом попьешь, вздремнёшь сладко на атаманке. С фотографиями пейзажа так не получается. За пейзажем приходится тащится в поля и леса – ноги бить. Придумал себе принципы фотографирования и теперь страдаю. Обязательно мне нужно без фокусных фильтров снимать, в один щелчок. Потому что моя фотография – это лишь дневниковая запись. Главное в этом деле – сама жизнь.

Теперь скажу ещё одну правду про себя. Не могу дальше скрывать, щеки правдой изнутри рвутся. Кадык со связками распирается. Гланды трепещут. Ведь от знакомых и друзей такой нутряной правды не дождешься, всё пытаются уговорить Петровича – чтобы был он попроще. Словно есть ему пространство - куда дальше упрощаться. Петрович и так зело прост и подозрительно близок к народу. Но у него не единственная грань. Их там несколько - не менее трех-четырех. Поглядим правдиво на эти грани в порядке их значения.

Внутренние Грани Петровича:

Первая. Петрович – всё же фотограф. И – неплохой. При этом, не только - певец дикого российского пейзажа, но может и про другое более-менее прилично спеть (архитектура, портрет, мода, натюрморт, макро, репортаж, жанр). Он ведь давно фотографом числится. С годами опыт работы многим полностью заменяет талант. Напомню, что собаки играют на рояле, попугаи танцуют, слоны рисуют. С цифровой камерой в кармане каждый становится немного фотографом. Так же, как каждый становится немного врачом - давая совет от простуды. Как каждый становится немного политиком, когда объясняет действия стран и президентов. И прочими многими мы становимся - понемногу. А если долго и мучить себя и других фотографиями, то лет через десять-пятнадцать становишься настоящим гуру или понимаешь, что это было не твоё.

Вторая. Петрович - лучший литератор из профессиональных российских фотографов, что доказывают его «Золотые перья» и другие заслуги на словесном фронте. Он в поездках пишет обычной ручкой, поэтому тексты его более концентрированы. Это – конечно от лени. А ещё – когда в блокноте, то со стороны выглядит солиднее, чем колупание в ноутбуке.

Третья. У Петровича приличный образ в ЖЖ. Естественно – образ этот не имеет отношения к реальности. Как и остальные его грани - фотография с литературой, интернетные публикации - занятие подозрительное. Особенно – если даром. Тогда оно на диагноз похоже. Это вам не работа садовника или птичницы, которые могут отчитаться по осени. А здесь во всех трех случаях сомнительные предметы создаются, которые на хлеб не намажешь. От фотографа - файлы на диске, или в лучшем случае – кусочки целлулоида с крашеной желатиной. Литература – тоже файлы или испорченные буквами листы А4. Про ЖЖ вообще говорить нечего – отключат инопланетяне свет, и ЖЖ исчезнет, словно никогда не был.

Четвертая. А вот что же во мне было такое, четвертое? Ведь что-то точно было…? Ладно, зарезервирую четвертую лунку на случай, если оно найдется или возникнет.


2002©photo by V.Gritsyuk                                                                                                  C неба упал сломанный меч

День улетел на запад, чтобы вернуться с другой стороны. Каменные луды я уже сравнивал с разными предметами и существами. Сейчас показалось, что это сабля. Но напишу ка я лучше – меч. Звучит сильнее. Что будем публиковать завтра – ещё не решил. Начинаю обрабатывать свежие панорамы, и может что-то из нового покажу. А может и фрагменты, ведь если панорама хорошая, то из неё запросто можно два снимка сделать. А с шедевра – даже целых три выходит. Но прошу не судить строго, ведь при всех своих четырёх гранях Петрович не может показывать 365 шедевров в год. Покажешь вот сдуру, и сразу все станут так снимать. Что потом бедному Петровичу делать – придется профессию менять на домоуправа. Поэтому засветка будущей классики перед культурной общественностью будет происходить по каплям. Именно так, как советовал буревестник революции с острова Капри. Советовал, правда, по другому поводу, но это не важно - мы возьмем у него только дозировку.

Убыль-прибыль

Продолжаем сокращенные тексты. Народу понравилось, когда мало. Аналитический отдел сейчас работает с результатами, но есть подозрение, что он ничего не выдаст на-гора. Там сидит бездельник, которому лень напрягать извилины. Короче - я сам и анализирую, чтобы было понятнее. Но то, что никто не признал во мне настоящего писателя - это уже очевидно. Одного фотографа только и видят сквозь года. Народ принимает Петровича глазами, а не культурным литературным слоем в памяти общечеловеческого разума. А ведь так хочется быть кем-то серьезным. Не бомжеватого вида зачуханым пейзажным фотографом со штативом наперевес, а таким непростым мужчиной, в шляпе и с тросточкой. Шляпа у меня есть, черный стетсон с широкими полями, но не дают домашние её надевать, говорят, что на штанах колени вытянуты и куртец не того пошиба. И ещё спрашивают - "Ты видел себя в шляпе со спины?"  Тут ничего не могу возразить - не видел. "Вот то-то же!" - поучительно и жалостливо говорят мне.

 
2008(c)photo by V.Gritsyuk                                                                                                           Моя вечерняя дорога

Наконец случилась в моей бытовой жизни радость! Шоколадная фабрика имени Вилли Вонки Бабаева увеличила размер 75% плитки до 200 г.  Мне так этого не хватало, когда плитки были по сто грамм, но я боялся в этом признаться. Ведь дал себе слово по утрам слизывать с кофе не больше полоски. А нынче полоска сама сильно укрупнилась. Так что - данное слово осталось, а сладости стало больше. Прежняя плитка была рассчитана на пять дней, а на нынешнем гиганте семь толстых полосок. Неизвестные добрые люди дарят скромному фотографу Петровичу мелкие радости в момент литературного облома. Спасибо всем от плантаций до шоколадного станка. Эту добрую шоколадку я уже обозвал - "Большое честное удовольствие". Вот так - в текстах у меня убывает, а в физиологических  удовольствиях прибывает. Это неумолимая работа закона по сохранения кайфа. Ждем теперь от них зефира большого размера.
VG, 01

Как я пишу?

Я сажусь перед компьютером, открываю новое белое окно в Ворде, и замираю. Обязательно теперь нужна городская тишина, когда лишь шум моторов и шорох шин по асфальту внизу. Нужно, чтобы в голове не болталась никакая забота. Проблемы прошлого и будящего надо вежливо проводить за край сознания и там запереть во временный чуланчик. Строго, но добро гляжу внутрь себя. Там тоже должна быть тишина. Она возникает не сразу, надо подождать. Когда – больше подождать, а когда - совсем немного. В это время можно глядеть на предметы и в окно, можно глядеть на картины на стене и на квартальный календарь. Можно повести взглядом по корешкам книг, по сканеру и коробкам с дисками на столе, но ни о чем этом нельзя думать. Конечно, какие-то зародыши мыслей от такого смотрения возникают, как короткие подписи под снимками, и их нужно растворять в бездумности. Главное – не клюнуть на предметы серьезно. Если клюнешь, начнут разматываться мыслишки в бытовую сторону: - куда наснятые слайды девать? Или: - зачем я вообще пишу? Или о смене профессии, пока не поздно...

Постепенно, если всё идет правильно, действительность отдаляется и представляется несущественной, копеечной. Я становлюсь полностью собой в слиянии мыслей и слов. Мысли возникают голыми, и я одеваю их в одежду текста, тщательно подгоняя размер и стиль. Так и сяк перечитываю предложение, правлю падежи, меняю слова, стараясь чтобы не возникало в нем других смыслов, кроме моего изначального. Когда хочу написать, какой звук издают купающиеся утки – могу даже руками взмахивать и потряхивать. Мне очень не легко писать, но когда читаю потом трудно рожденный текст, он кажется простым и ясным. Даже очень простым. Но и очень ясным. И - не моим. Знакомым, но не моим.

 
2008©photo by V.Gritsyuk                                                                  Таёжная шляпка

Когда стараешься думать, делать и писать словами одно и то же, без конфликтных нестыковок, сильно упрощаются мысли. Поэтому люблю про себя говорить собеседникам, что я – человек простой. Что надо бы нам всем быть попроще в разговорах, честнее и конкретнее. И есть ещё у меня чувства, и им дана полная воля, как диким птицам, отпускаемым на охоту. Есть небольшая интуиции, или как её ещё назвать – не знаю. И ещё - у меня есть фотография. Она часто приносит непредвиденный результат, а мы его потом спокойненько препарируем. Вот сейчас опять понял, что лучше перепечатывать из блокнота написанное на месте, в экспедиции, в поезде или даже в вагоне метро. Там аж сок течет из слов, настолько всё живое. Короче – вывод для будущей работы такой, что лучше писать в блокнот ручкой прямо вслед за чувствами и ощущениями. А когда добыта руда, из неё после много чего можно сделать. Самородки же я люблю оставлять нетронутыми, лишь чуток от мусорка налипшего очищу.

С интересом прочел вчера своё эссе 2004 года про Порью губу Белого моря. И было жаль, что текст быстро кончился. Это потому, что было написано на месте, на острове Горелом. Вот так я живу немного в реальности, и немного в своем тексте, а он живет во мне. Я хочу помнить себя. Но иногда очень хочется плакать. Однако – нельзя. Несолидно. Не положено.

Без черновика

Сегодня обращаюсь в пространство шипящего электричества без заготовок. Обычно, есть у меня файлик, и я туда разные обрывки мыслей записываю в надежде, что они имеют какую-то ценность и после обрастут размышлениями и откроют неожиданные грани правды или истины. Ведь движение в неизвестность оно непредсказуемо, если быть объективным с результатами. Если настоящая неизвестность - то для тебя это настоящая тайна. Идешь туда на ощупь, шаришь руками в потемках, пытаясь угадать - что нащупал. Потихоньку осваиваешь помещение, со светом разбираешься и думаешь - вот я какой не простой, сам дошел, и никого нет вокруг. Лидер - типа.

А потом, будто случайно открываешь книгу четвертого века или брошюрку церковную с крупными буквами шрифта, а там про твоё открытие написано мимоходом, четко и конкретно. Написано так как ты хотел бы написать, но не смог. И задумываешься наконец, после сотого раза таких совпадений - почему ты идешь протоптанной тропинкой, а тебе кажется, что продираешься через нехоженый бурелом?  Что в твоих глазах или  в голове заставляет видеть неверную картину вокруг? Так и с фотографиями, так и с литературой.


2008(c)photo by V.Gritsyuk                                                                                                         Ивовый куст на ветру

Здесь сразу ответ, как в конце книги с задачками. Есть два варианта, и можно выбирать по одному или смешивать их в индивидуальных пропорциях. Первое то, что нас специально отрезали от древней нашей и мировой мудрости, запечатали как щенков в закрытом питомнике, чтобы создать особый вид боевых и охранных собак на страх себе и человечеству. Мудрость только помешала бы. При этом все лучшие были обречены, и сегодня от этого эксперимента осталось у нас море дворняжек. Целая цивилизация дворняжек создалась и не хочет она меняться.

Второе то, что раз уж ничего мы в наследство не получили , кроме "Капитала" и "Диалектического материализма" то каждый должен проходить собственный путь понимания  сам, и сам открывать давно открытые двери. Конечно обидно, что приходится стартовать далеко за спинами бегущих уже пару тысяч лет . Но это лучше, чем ничего. Это лучше, чем сидеть на пальме с копьем подмышкой. Но когда начинаешь кое-что понимать освободившись от обиды, заменив её логикой - ох как тяжко становится. Не пересказать словами.

Есть книга

Писатели бывают разные. Все мы знаем разговорчивых авторов, запутывающих читателя в бытовых подробностях обстановки, одежды, подолгу петляющих в боковых ответвлениях сюжета. Читаешь и со второго абзаца забываешь, с чего там начиналось, и конечно, никакой картины перед внутренним взором не возникает. Тянешь глаза привычным движением слева не право по знакомости слов, и ждешь начала действия или хотя бы интересной мысли. Но эти писатели скупы, они нагоняют объем пустыми диалогами и тупыми, якобы психологическими размышлениями о всякой ерунде. Трудно представить, что они незатейливые парни и делают это от душевной простоты. Перед нами химическая огородная работа – ничего личного. Это раздутые парниковые огурцы и помидоры. Чудеса гидропоники. Это непонятные бледные арбузы, выдаваемые за астраханские, наполненные ватным содержимым вместо яблочно хрустящей зернистой мякоти, от сока которой слипались губы и пальцы. Ну ладно и так много сказал о них, не стоят они стольких слов. Хорошо хоть попутно про арбузы нормальные вспомнил. Вспомнил вот, а во рту вкус ощутил. Хорошие были арбузы… 

 
2008©photo by V.Gritsyuk                                                                                                                     Конкретные пацаны

Вот такой у нас будет задник, на фоне которого я хочу поместить цветной портрет преподобного аввы Дорофея. Он жил в окрестностях филистимского города Аскалона в конце VI – начале VII веков и был учеником великого старца Варсонофия. Двадцать лет назад читал его книгу, пятнадцать, потом десять лет назад, и сейчас читаю снова. И удивительное дело – словно новые слои открываются для меня в простых как бы рассказах. Не оставляет чувство, что эта книга написана вчера обо мне и для меня. Словно письмо. Или – тихий мудрый голос над суетой, который невозможно не услышать. 

«… невозможно душе прибывать в одном и том же состоянии, но она всегда преуспевает или в лучшем или в худшем. Поэтому каждый желающий спастись должен не только не делать зла, но обязан делать и добро».

«…каждая страсть имеет противоположную ей добродетель: гордость – смиренномудрие, сребролюбие – милосердие, блуд – воздержание, малодушие – терпение, гнев – кротость, ненависть – любовь… И как мы изгнали добродетели и восприняли вместо них страсти, так должны мы потрудиться воспринять добродетели, и водворить их на своем месте, потому что мы естественно имеем добродетели, данные нам от Бога».

Говорят, что старые книги они потому так и называются, что – устарели, неактуальными стали в сегодняшнем продвинутом настоящем. Ведь всё изменилось, ведь - прогресс, эволюция, невиданное развитие ума и расширение внутреннего мира. И ещё – огромное количество «духовности» со всех сторон. Читая «Душеполезные поучения» преподобного Дорофея понимаешь удивительное, - что ничего внутри человека существенно не изменилось за это время, а все видимые изменения – лишь внешние бантики, гаджеты, виндовсы…

Знаю людей, которые отчаянно спорят о христианстве, опровергают его, доказывая разное другое, в основном - научное. Понимаю, что наш ум пытлив и ничего не хочет принимать на веру. Таким он создан. Но перед спором неплохо бы познакомится с самим предметом, а не повторять мнение зоологических атеистов. Вопрос ведь очень серьезный. Главный вопрос жизни. Поэтому – если не знаешь – лучше не заходиться в спорах. Иначе может показаться, что проблемы вовсе не в христианстве, а в самом спорящем.