Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Белая трещина понедельника

Сегодняшний день по моим нервным ощущениям - не совсем реальный. Выходной, перенесенный на понедельник не воспринимается выходным. И ёщё - этот робкий белый снежок вперемешку со слезинками дождя, что падает с ровно белого, высокого неба и покрывает всё новой чистой простыней. Ощущение такое, будто затормозилось время или у всей страны его похитили лангольеры. А может и не похитили, а есть у нас огромный внешний долг временем, и если у каждого взять один день, то в сумме на круг для страны выходит 100 лет. Поэтому город за окном провалился в бездонную белую трещину до вторника, который теперь прикинется понедельником. А потом сразу наступит среда. Неделя съёжится, и выходной будет неожиданным сюрпризом. Не успеешь разогнать весеннюю электричку, а уже надо тормозить, ложиться на диван с книгой, пить чай с кренделями и скучать о прошлом, когда и у книг, и у кренделей был другой вкус. Вот об этом времени я и хочу сегодня вспомнить через фотографии. Ведь я - фотограф, меня трудно заставить забыть былое уговорами или пестрой ложью. Меня даже про вкус докторской или окорока не обманешь - имеются снимки и запись в блокноте. На всё у меня найдется документальный документ, ведь и тогда, и сейчас я стараюсь не вмешиваться в жизнь перед объективом. За это коммунисты не пускали меня в прикормленный и балованный слой  допущенных фотографов. Не хотел, и не мог я снимать соцалистичеческий реализм, разные там  "Завтраки трактористов" и "Заседания парткомов", "Передовики КАМАЗа" и "Ходоки у Ленина".

Конечно - снимать иногда всё же приходилось, но чуткие партийные сердца не верили моим снимкам, потому что я сам в них не верил, а за хлеб пытался воспроизвести штампы проверенных "гебней" мэтров. Сам часто удивлялся тому, что ничего не получалось. Это позднее выяснилось, что не было у меня внутри согнутого полового с полотенцем через руку. Я его тогда искал в себе, старался прикидываться, будто он есть. Но не очень получалось. Не жалею теперь, что меня не приняли в стаю, вижу как им трудно сегодня, когда "что изволите" - стало общей чертой фотографов. Они теперь начинают учить молодежь, начинают советовать и писать книги по фотографии, но мы то знаем, что холоп может научить лишь тому, как быть холопом. И меня не обманут их компъютеры и мерседесы, их заносчивость и многословие. Вижу, как сзади стоит созревший холоп, и он хочет стать барином. Очень хочет. Но не помогают даже очень большие деньги.


1990(c)photo by V.Gritsyuk                                                                   Московская область..

С сегодняшнего дня показываю то, что никто не видел и никто уже не вспомнит.  Показываю несколько снимков из своей не вышедшей книги с моим простым анализом краха коммунизма. Уже были напечатаны типографские пробы и Петровичу выплачен весь гонорар. Но кто-то мощный из-за занавески отдал приказ - "Замри". И всё в секунду остановилось. Многие слайды бесследно исчезли, поэтому здесь публикую сканы с типографских оттисков. Немного, три-пять снимков, некоторые из которых потом стали обложками журнала "Родина". Но об этом позднее расскажу здесь.

Жестопырь

Сегодня я обижен на мировую паутину - мать её за ногу! Средние литературные формы текстов Петровича на объем до 6 000 знаков не произвели на образованную мировую общественность задуманного впечатления. А за 10-12 тысяч знаков небольшие журналы в Москве уже начинают выплачивать авторам 100 евро. Закрадывается ужасное подозрение, что мало кому достает терпения отследить узоры тщательно выстроенного мною текста. Видимо - в тяжких муках отредактированный голос автора отзвучал в туне. Сдох и рассосался в пустоте микросхем и штекеров.  А некоторые, взглянув на серое из букв пространство сверху и снизу фотографии досадливо зевают и изрекают значительно: - «Опять этого слезливого графомана проперло на слова».

Поэтому, чтобы сохранить лицо и прочее при нем, сделаем паузу - съедим дунганский засуй. А попутно - проверим оставшийся народ на концептуалку и умеренный креатив. Тем более что пора о наступающей весне помечтать. Сделать это очень просто, ведь она в общих чертах похожа на предыдущую. Съемки прошлой весны – вот они, в папке лежат на краю рабочего стола, выстрела ждут, как пресловутое ружьишко. Это вам не Пермская катастрофа, о которой мало что кому известно. Это – дамы и господа – тайные и нежные знаки весны. Потому что, если уж начистоту – надоело! В средней полосе уже бегут ручьи, а у нас в тюрьме дают пересоленные серые макароны производства подмосковного порохового завода. Да ещё дураки надоели, медленно обучающиеся. Да ещё жулики достали, на глазах борзеющие. Я их спрашиваю: – «Почему кефир в одном магазине 32 рубля, а в другом, рядом – 50 рублей». Они опускают глаза и что-то бухтят про законы рынка, про то, что если не устраивает – не покупай, и главное – про мировой кризис. Вру, вру – они уже давно не опускают глаза. Что в мире кризис – оно понятно, но какое это имеет отношение к кефиру? Если бы были у меня рога, то обязательно одного-другого жулика забодал бы. Но поглядел мельком на сайт компромат.нет, и понял, что ничего нет случайного, о чем бы бодро не жгли двое из ящика. Челси – говорите? Мосгаз? Газпром? «А вас двоих я попрошу остаться» (Миллер).


2008©photo by Gritsyuk                                     Нежное и тонкое предчувствие не дыша. Part one. Opuse 4x4.

День писателя. Мои любимые шныри

Когда они следуют за рыбой, то являются без приглашения. Ещё они приходят, когда дикая природа привыкает ко мне, считает своим, когда тяжелые гаги и ершистые крохали с выводками тасуются буквально под носом, чайки круглосуточно торчат на ближних камешках, чередой приходят к палатке мыши, змеи, вороны, лягушки, осы и заяц. А иногда даже заглянет похожая на худую облезлую собачонку лиса. Хорошие ныряльщики - шныри всегда возникают в неожиданном месте, покрутят головою туда-сюда, высунутся по пояс из воды, подслеповато фиксируя движущиеся объекты. Исчезают они или, опустившись тихо и ровно под поверхность воды, как и всплыли, или нырнув головою вниз, крутым колесом выгнув спину. Первая встреча со шнырем осталась незабываемой. Спасаясь от штормового северного ветра, мы осторожно плыли вдоль южной стороны цепочки островов. Последний пролив до материка гудел и пенился, злой, как бурная река. Пройти боком к волне в подгруженой лодке было делом нереальным. А если поддаться стихии, то унесет шторм в открытые дали. Мы заночевали на малюсеньком островке в надежде на то, что рано утром волна с ветром подсядут, и можно будет шустро проскочить. Между двух горбов островка гамачком лежала долинка, наполненная острым камнем, а на вершине каждого горба, среди пяти-шести кривых сосен гордо возвышалось по муравейнику. Милый это островок, но очень маленький. С трудом отыскался подходящий квадрат для трехместной палатки, и то - всю ночь мы съезжали по пенкам к выходу из-за неслабого наклона. Но здесь было затишье.

Рассвет родился безмятежным, словно вчерашний шторм приснился. Мелкие, неопасные барашки бежали по горизонту. В чистой, тонкой голубизне зарозовел восток, там открылся золотой люк, и оттуда просто и спокойно глянуло белое солнце. Я встречал рассвет с кружечкой горячего чая и последней сигареткой из стратегических запасов. С чаем – потому что и кофе, и шоколад кончились три дня назад. Дольше всего продержался шоколад из-за уменьшения утренних порций до одного квадратика. С кофе так не получалось, хотелось крепкого и ароматного, бодрящего, а не облегченной коричневой водички. Пока народ досыпал, я решил попытать рыбацкого счастья. Ведь если оно вдруг обломится, то можно на завтрак угостится жареной рыбкой. Вода под скалой была глубокой и что-то невнятное обещала темнотою. Поплавок красиво упал и заплясал в легкой ряби. Даль сияла, мимо молча летели на материк какие-то крупные птицы. Ветерок выдыхал детскую свежесть. Никто моего червя даже не нюхал. А если бы понюхал, то этим очень удивил бы меня. Во всей атмосфере, на небе, воде и камнях невидимо было написано, что клева не предвидится.

Уже с удовольствием докурил сигаретку до половины, когда в трех метрах от меня всплыла черная голова с матовыми глазами. Сказать, что я испугался – это не сказать ничего. Я застыл от ужаса. Окаменел. Первой мыслью было, как удар током - что вплыл давнишний утопленник. Почерневший с зимы. И сразу закрутились варианты того, что мне теперь делать. Народу говорить нельзя – будет шок и женская паника, буйная и безрассудная. Но и оставлять дело на самотек не годилось. Надо будет отбуксировать черного налево в затишек, вытащить и замаскировать ветками от своих, а потом на материке сообщить куда следует. Это думались долю секунды, а черный тем временем неожиданно фыркнул как живой, и завертел головою туда-сюда, словно меня тут не было. Я уже понял, что это тюлень и с интересом глядел на гостя. Длилось это недолго, тюлень унюхал запах табака и вытаращил на меня шары. Они очень чувствуют дым и не любят его. Сразу уходят. Не находя ничего более подходящего после – глаза в глаза, я негромко поздоровался с ним. Сказал ему с теплотою: - «Привет братан». И вдруг очень захотелось обнять его, мокрого и недоуменного. Нырял он самым сложным акробатическим способом, хотя мог и просто опуститься в глубину. Но если бы – просто, то не было бы такого фонтанного эффекта в моей памяти. Я сидел мокрый, с раскисшей сигаретой в руке и улыбался.


2000©photo by V.Gritsyuk                                                                                              Нерпа конкретно отдыхает

Всё ладно сложилось в этом рассвете, и верилось, что сегодня мы обязательно вплывем. Хотя, когда мы выгребали через пролив, держась чуть по диагонали к волне, я на всякий случай прочел все известные молитвы. Лодочка жалостливо похрустывала, попадая серединою на гребень. Но было солнечно, острова висели в прохладном просторе, и сердце не верило, что пришло нам время погибать сегодня тут, таким разным в одной лодке.

Лоскутики Петровича. Часть пятая

Наступила середина лета, и меня сослали из пустого города в городской детский лагерь на берег той самой реке. Там затеялась совсем иная жизнь, суматошная, глуповатая и нервная, за которой я почти не вспоминал своих пернатых подопечных. Там меня посетило странное, теплое, парализующее волю и язык чувство, похожее на любовь из стихов и фильмов. Между нами пролегала непреодолимая пропасть из полных пяти лет - она была во втором отряде, а я – в одиннадцатом. Но она не казалась мне старой. Всегда веселая, всегда в сопровождение группы кавалеров, она блистала среди лагерной серости диковинным цветком в воздушном сарафане. Не смея приблизиться, я с нелепой улыбкой болтался во втором эшелоне её поклонников, вырвавшись из остальной массы из-за высокого не по годам роста. Мы ни разу не разговаривали. Было очевидно, что мои шансы оказаться близко, сказать несколько остроумных слов, может быть - взять за руку и взглянуть в глаза - ровнялись нолю. Она смеялась чужим шуткам и глядела сквозь меня, словно я был невидимкой. Да я и не представлял себе, что надо говорить или делать дальше, когда уже - за руку, и - в глаза.

А потом случилось неожиданное. Неожиданности, они ведь всегда случаются без предупреждения, в этом вся их подлая натура. Шумела вечерняя лагерная дискотека, но я не танцевал. Нам не танцевалось. Вся группа поклонников с блистающим цветком в центре кучковалась недалеко от танцплощадки, у торца столовой. Я незыблемо стоял во втором ряду, как бы - вальяжно облокотившись на низкий заборчик, изображая одновременно и присутствие и, на всякий случай – отсутствие. Рядом струился забытый сейчас разговор, и бубенчиками взрывался девичий смех, обещающий переливами тембров что-то непонятное, но волнующее. Дама наших сердец плыла и искрилась в потоках внимания. От их избытка она взобралась на деревянный щит под стеною, словно на эстраду, и грациозно завертелась в мелодии дискотечной кукарачи. И вдруг…


(с)photo by V.Gritsyuk                                                 Мальчик и женщины на Амуре

Какое же это неприятное слово – «вдруг». В реальной жизни бегом бы от него бежал. Его очень полюбили кинематографисты, используя давно и умело, приводя зрителей в куриный шок неожиданными выпадениями скелетов из шкафов, всплываниями утопленников, и обрушиваниями окровавленных кетчупом трупов с потолка, с крыши, с деревьев, но всегда - в самый неподходящий момент, и всегда для того, чтобы стало плохо. Вот и нащупался секретный смысл слова «вдруг». «Неожиданно», «в неподходящий момент» и «стало плохо» – это и есть три составляющих, три кита настоящего «вдруг».

Продолжим. И вдруг деревянный щит под её ногами качнулся и рухнул вниз. За ним следом в открывшейся яме с криком исчезла наша дама. А эта коварная яма оказалась самой неприятной из всех возможных ям в мире. Дама наших сердец в красивом сарафане стояла в темной глубине по пояс в отвратной, вонючей жидкости. С её растопыренных рук стекало что-то коричневое. Бледное, как мел лицо исказила маска ужаса. Она уже не кричала, а визжала почти ультразвуком. Кавалеры мгновенно впали в глубокий ступор. Не растерялся лишь парень из первого отряда, совсем взрослый, спортсмен и задира. Наклонившись, он схватил её за руки и рывком выкинул наверх. Дальше смутно помню, кажется, меня стошнило от тяжкого запаха, от сарафана прилипшего к стройным ногам, но больше - от воображения, ярко представившего стояние в выгребной яме. Реальность утратила краски, и представилось нехорошим черно-белым кино. С таким воспоминанием невозможно было оставаться в детстве. Его надо было задвинуть куда-то в темный угол памяти, что я и сделал каким-то необъяснимым, безболезненным образом.

Больше ничего про красотку из второго отряда, про группу её кавалеров и сам лагерь не помню – хоть убейте. От этого неожиданного – «вдруг», случившегося в самый неподходящий момент, что-то сломалось внутри, в области тонких чувств, и любовь к живым девчонкам была отодвинута на три года вперед, пока к нам в пятый «А» ни пришла умопомрачительная красавица - Люда Князева. К сожалению, кроме дорогого сердцу имени память ничего не сохранила. Лишь незначительные общие фрагменты – коричневая школьная форма, черный фартук, белый фартук, городская улица уходящая вдаль и её портфель, который я нес от школы до её дома. Помню ещё, что она не была блондинкой. Одноклассники нас дразнили – муж и жена, а мы даже ни разу не поцеловались. Да нам этого и не хотелось. Все это было лишь продолжением детских игр с незначительным градусом любовного пунша. Настоящее чувство нахлынуло позднее, в восьмом классе. И как всякое настоящее чувство в такие зрелые годы – было оно безответным, хотя заставляло реально мучиться и страдать, как беспощадный вирус. Стихи начали писаться позднее, в десятом классе, и тоже от холодной безответности объекта горячих  чувств. Так ведь почти всегда - мы любим тех, кому противны, а в это время нас любят - нам безразличные.

Продолжение предполагается, в работе самая тонкая четвертая часть. Сложно пришется.

Лоскутики Петровича. Глава вторая.

Когда мать серьезно заболела и уехала от нас в южный город, в больницу, мы с сестрою повисли на отцовских плечах. С утра пораньше он отводил сестру в детский сад, а после - отвозил меня в школу. Если дома нечем было завтракать, то сначала мы заезжали в уютное кафе на центральной площади. Большие окна выходили на старинный костел, украшенный колючими готическими орнаментами. Уплетая парочку вкуснейших, душистых сарделек со сладкой горчицей, я наблюдал суету утренних людей на велосипедах и неподвижность химер по углам костела. Завтрак обычно заканчивался горячим какао с невесомой, тающей во рту булочкой с корицей, или с изюмом, или с маком, которые пеклись тут же и выбирались по настроению. После школьных занятий мы встречались с отцом у кинотеатра, и шли обедать в маленький ресторанчик. Заказывали там непривычную, но добротную и вкусную еду. Когда погода позволяла, занимали столик на открытой веранде, с видом на аккуратный маленький парк. В центре парка зеленел длинный прямоугольный пруд. По берегам стояли деревья с длинными, ровными стволами и маленькой кроной, как солдаты в ровном строю. Белыми лотосами, повторенные в малахитовом зеркале, по пруду неспешно дрейфовали лебеди.

Проходя парком, мы обязательно навещали бронзовую женскую фигурку на невысоком гранитном кубе, элегантно и томно опустившуюся на одно колено над струйкой питьевой воды. Я всегда пил эту воду, и при этом глядел на совершенные пальцы её ноги. Мне нравилось в ней всё, и чуть наклоненная головка с прядями длинных волос на лебединой шее; и кисти рук с тонкими, гибкими, нереально прекрасными пальцами; и гладкое колено под длинным невесомым платьем в мягко падающих складках; и открывающаяся внизу узкая, нервная, нереально прекрасная ступня, гармонично стекающая с тонкой, как у лани, лодыжки. Мы приходили к отцу в офис, где в ожидании конца его рабочего дня я развлекался черчением и рисованием. Мне давали большую готовальню, бутылочки разноцветной туши и много бумаги. Самым увлекательным для меня было черчение циркулем мишеней для стрельбы. Неизвестно чем и когда стрельбы, но обязательно – стрельбы.


(с)photo by V.Gritsyuk       Мой приятель из поморской деревни на Белом море

В каникулы целыми днями я был предоставлен себе. Меня выпускали на все четыре стороны после завтрака, чтобы в назначенное время я возник для кормления обедом. Домой мне разрешалось являться к сумеркам. Все время я проводил в огромном парке около нашего дома, с развалинами рыцарского замка на холме, с необъятным прудом, с фонтанами, лестницами и аллеями. В пруду, прячась от смотрителей в прибрежных кустах, самодельной снастью мы ловили золотых карасиков. Парк имел и глухие уголки, загадочные, мрачные и сырые. Нам нравилось прятаться среди высоких кустов малины, играть в тишине и безлюдье под потолком из непроницаемых крон. Там мы вырыли и обустроили пещерку в песчаном склоне, под корнями сказочного столетнего дуба. Из палок и досок сколотили домик-скворечник высоко на дереве, потому что - очень хотелись иметь в вышине среди веток домик, чтобы был тайным, и чтобы подниматься туда по секретной веревочной лестнице.

Иногда устраивали далекий поход через лес к большой реке, что протекала в трех километрах от города. Это было долгим и серьезным мероприятием, и мы прихватывали с собою хлеб, сырки, пару бутылок газировки и кубики сухого какао с молоком и сахаром на десерт, ведь городской обед приходилось пропускать. Реку мы навещали не часто, уж очень она была широкой и своенравной, неуютной в сравнении с нашим милым, знакомым прудом и парком. И при таких размахах - ничего там серьезного не ловилось, кроме мелких, быстрых и глупых серебряных уклеек.

Когда приятели разъезжались по пионерлагерям и деревням, я оставался один. Сам поднимался в домик на дереве и незаметный - следил за подозрительными людьми, потому что был теперь разведчиком. Тишина поселилась в наших малиновых дебрях. И от тишины стало очень сыро. Я залазил в пещерку под дубом, и там было просторно одному, но совсем не интересно. С карасями настроение пропало, когда огромный, не менее полу килограмма золотой зверь минут пять боролся со мною и, оторвав леску, ушел в глубину. Я сидел на берегу с колотящимся сердцем, с горящими щеками, но не с кем было разделить волнение, некому было возбужденно прокричать, каково это – вытаскивать такого невиданно большого карася. И до обидного было ясно, что такие великаны дважды не попадаются.

Продолжение в следующем номере, в смысле - завтра тут же.

Моя главная проблема

Наконец понял, до сердцевины раскусил смысл претензий в мой скромный адрес. Не буду перечислять все обвинения, а скажу о главном. Всегда, всю жизнь мне твердили, шептали за спиною и кричали в лицо чтобы я был проще. Убеждали, что - "не могут все окружающий идти не в ногу, а ты один в ногу". Я честно старался стать проще. Перестал носить вызывающую одежду, перестал курить в трубке ароматные табаки ароматизированые сливовой шкуркой. Перестал водке предпочитать хорошее вино или коньяк. Но мне мало кто поверил, и претензии не утихали. Это было мне не очень понятно, но не станут ведь серьезные люди нарочно придумывать, что я: – «курю как принц», «нарочно вызываю зависть, чтобы её энергией питаться», «не достаточно долго снимаю тему, а сразу нагло её показываю» и прочее. Понятно, что многое я не так по жизни делаю и не в ту степь соображаю. Чтобы быть простым, надо глядеть на собаку, и думать - "собака". Поднимать глаза на небо, и думать - "небо". У меня так не выходит. Например, фотографируя женщину, зачем-то замечаю ей, что она похожа на Джаконду. Гляжу на приятеля и вижу, что он - вылитый гордый баклажан. "Почему баклажан?» - спрашивает он с раздражением, и становится ещё больше на этот овощ похожим. А присутствующие поворачиваются и видят говорящий баклажан. А ты – сельдерей, выпаливает он с натянутой улыбкой, чтобы разрулить ситуацию. Все глядят на меня, но сельдерея не видят . Или вот - постоянно съезжаю в разговорах с основной темы на боковые ветки, а там Дэвид Боуи спрашивает: - «Как твоё имя?» или Пришвин удивляется, почему так просто пристрелить токующего глухаря, или лесник кидает в медведя свитер, чтобы успеть добежать до моторки. Там пляшут белые зароастрийцы, Амундсен жалуется на отсутствие привыкания к холоду, и муравьи помирают на ивах, пережидая половодье. Но мне мягко и заботливо говорят, что эта страшенная каша в моей голове мешает видеть реальность и понимать простые вещи, поэтому я неправильно отношусь к деньгам, а болею оттого, что не принимаю наше общество таким, как оно есть.


(c)hoto by V.Gritsyuk                                                                                                 За водой к роднику

Я абсолютно безнадежен. Уже понял, что проблема только во мне самом. Когда гляжу на закат, то внутри плещется и бурлит. Там и стихи: «Солнца контур старинный, золотой огневой, апельсинный и винный над червонной рекой», и ассоциации с концом мира, с последним закатом земли. Там - любование переходами и мощью цветов. Для меня при выдохе заката ночное небо пахнет космосом. Ещё я могу - молнией вспомнить об утекании моей жизни, могу с благодарностью поклониться в простор за ещё один вечер, могу поздороваться вслух с Полярной звездой. Могу задыхаться от красоты встающей в дымке над озером луны. Могу погладить ветер, крикнуть пролетающим птицам, чтобы разбудили пораньше. И – они действительно прилетят на камешки и покричат на рассвете у палатки. Теперь понятно, что я не нормальный. Ведь ничего этого нет в реальности. Нет невидимой руки в небесах, гасящей солнечный фитилек. Нет ангельского крыла с сизыми перьями, размахнувшегося от западного до восточного горизонта. Нет застывшего стеклом воздуха и масляно загустевшей воды.

В реальности все прозаичнее и научнее - напоминают мне доброжелатели. Как и миллионы лет до нас, земля завершает дневной оборот, а солнце никуда не садится, это часть нашего шара отворачивается от своей звезды.  Холодает, поэтому что - разница атмосферных температур, и прохладный ветер дует на теплый запад, загибая туда облачное покрывало. Вода мокрая. Огонь жжет. Ночью холодно и сыро. Надо надеть свитер и подбросить дров в костер, чтобы быстрее вскипел чайник. Будильник надо завести на рассвет. Ведь рассвет никуда не денется, как миленький возникнет в пять часов. Кайф обязан быть бесконечным. Но я подозреваю, что в последнем пункте они просчитались.

Петровичу посвящается

В нашем ЖЖ теперь будет неожиданно возникать рекламная пауза. Сегодня она назначается на сегодняшний день. Пробно. Такое было здесь и раньше, но называлось по-другому. Лицо рекламируемого объекта будет теперь крупнее островов на закате, а тексты нальются крепленой пафосностью. Потому что все что-то продают. И мы хотим. Потому что все вокруг любят себя беззаветно, даже когда идиоту очевидно, что – не за что. И мы хотим. И нас тоже не за что, мы не лучше других. Сегодня рекламируется продукт под названием «спасибо Петрович». Продукт это универсальный, потому что он может быть фотографией на память, дареными ботинками, пленочкой от Петровича, пачкой сигарет, и бутербродом с рыбой. Продукт может во многое превращаться. Его разнообразные формы характеризует и объединяет лишь источник возникновения продукта. А источник - он на нижеозвученном снимке зорким глазом впивается в зелень пейзажа, высасывая из леса композиционные построения, которых там нет, и не было. Свободной рукой он держит штатив, чтобы не сперли враги художественного развития пейзажа. А второй - имитирует перемотку пленки для этого снимка.

А началось всё случайно, с каламбура. В один экспедиционный год, регулярно принося пойманную рыбу к костру, я стал необычно отвечать помощнику на вопрос, какую рыбу поймал? Отвечал, что рыба сегодня называется "спасибо Петрович". Собственно - как и вчера. Задорно так отвечал, с мальчишечьим дерзким вызовом. Потому что как-то не так он спрашивал, словно долг требовал вернуть. Напомню, что у него рыба традиционно не ловилась. Гляжу, приутих он, и тогда я стал другие явления и объекты этим названием именовать. Так назывались теперь деликатесы из походного ящика – сервелат брауншвейгский и сыр блё. И тортик вафельный, шоколадный. Так назывался крепкий кофе с шоколадкой, как у меня. Так назывался разожженный костер с кипящим чайником, когда он вылезал утром из палатки. Когда он ронял опрометчиво, что ему тут хорошо, я тут же напоминал, что это его состояние называется - "спасибо Петрович". И билет в купе, а не в платцкарт. И такси с вещами прямо до причала. Так назывались: свежий хлеб, привезенный по звонку моим приятелем на острова; попутный вездеход до таёжной заимки; доставленные лесником в ущелье крученые булочки с маком, которые разбираются на ленты и их можно макать в горячий чай; хорошая погода и красивое место для палатки. И вообще – весь период совместных поездок теперь для него назывался – «спасибо Петрович».

Его приятели воевали со мною. Пытались раздуть революционную ситуацию. Шептали ему, что на дворе демократия и что - «мы не рабы, рабы не мы». Напоминали, что все люди равны. Он кивал, потому что – всё это правда. Про демократию, и про - не рабы. Но когда они пытались живьем нападать на Петровича, он неожиданно вставал на мою сторону. «А если лавина?» - иногда спрашивал я помощника. И он должен был ответить: - «Тебе половина, и мне половина». Вот так из кажущегося унижения рождалась настоящая мужская дружба, когда, кроме изнурительной хозяйственной работы и переноски тяжестей - всё пополам. Лишь табачок врозь. Так съедался пуд сладкой соли под названием - «спасибо Петрович».


2008©photo by V.Gritsyuk                                                                               Фотохудожественный взгляд

Конец рекламного ролика. Режиссер Петрович. Сценарист Петрович. Текст Петровича. На фото – сам Петрович лично. Вот такая песня сама собою получилась. На будущее имеются планы аналогичных рекламных наездов. Планируем тексты не черными буковками тут накидывать, а отливать абзацами из патинированной бронзы и подавать, как натюрморты, чтобы и выглядели монументально, и читались легко. Но пока нету столько металла, чтобы все переполняющие нас слова отлить. Пока собираем провода и контакты от телевизоров. Собираем у касс супермаркетов мелкие монеты. Вам это – мусор и мелочь пузатая, а нам – бронзовый памятник на родине героя.

Наводки в тандыр

 Вдруг ощутил себя совершенно неактуальным. Повсюду кричат о кризисе, людей тысячами откуда-то увольняют, закрываются офисы с дорогим евроремонтом, и даже отмороженные чиновники получают публичный наказ - помогать взявшим кредит на квартиры. А уж как они могут помочь, я представляю по старым временам, когда за хищение некоторых всё же сажали. С автомашинами дело проще – скоро их можно будет недорого купить за наличные у банков, кредитовавших их покупку в своё время. Даже некоторые богатые плачут крупными слезами, хотя им никто не верит. По Москве гуляют слухи о грядущих продуктовых проблемах (мука, соль, спички, макароны, крупы и почему-то мыло, хотя его трудно кушать), и о неожиданном обвале доллара (будто обвалы бывают ожидаемыми). Намекают, что ихний Барак – замаскированный гримом братан нашего Кириенки.


©photo by V.Gritsyuk                                                                                                                     Хлеб в огороде

Не стану скрывать и последнюю правду - золото дорожает! А Петрович неуклонно гнет свою простоватую линию про любовь к дикой российской природе. рассказывает про какие-то внутренние ерундовины, маленькие ощущения, незначительные переживания. То ему тишины вдруг хочется, а то - копченого сала на черном хлебе. И начинает он про хлеб фантазировать. Наверное вы забыли, как обстоятельно Лужков в своё время объяснял схему утепленного ящика для хранения картошки на балконе. А старожилы помнят. Вот я и предлагаю вместо бесполезных газонов во дворах и скверах рыть там тандыры для выпекания хлеба. А топить их гламурными журналами и книгами в мягких обложках. Не так глуповат Петрович, как выглядит. У него благородная лепешечная миссия. Он готов познакомить народ с хорошим печником и подсказать, где достать горный лёсс. И главное – открыть великий секрет - почему лепешка не падает вниз, в отличие от бутерброда, которые - всегда маслом своим шмякается.

Вы наверное решили, что на фото демонстрируют последнюю модель калош? Отнюдь нет! Мы демонстрируем действующую модель тандыра. Сейчас женщина его протопит, потом заткнет снизу дырки и налепит на внутренние стенки плюхи из теста. Жалко, что я фотограф, а не киношник. Можно было бы фильм на полчасика сбацать под названием «Этот горячий, горячий, горячий хлеб» Минут на 20 экранных - растопка тандыра и неспешный замес теста. Крупно - руки со спичкой по плечо в дырке. Те же руки - до локтей в тесте. Капли пота на качающемся вниз и вверх лбу. И минут на десять - выпечка. Длинные задумчивые паузы, съемки внутри тандыра. Потом как взрыв - прибегают дети, и муж выходит из-за сарая с парной бараниной в руках. Улыбается в камеру золотыми коронками. На титрах крупно – зубы разных возрастов, с аппетитом рвущие дымящийся хлеб. Вот так я бы творчески подошел, однако фотографических пролетариев до сценариев не допускают. Поэтому есть лишь парочка фото, да невнятные слова, толпящиеся у выхода из головы в руки.

PS Никогда не покупайте недорогой интернет, типа Стрим - никаких выгод, кроме нервотрепки не получите.

Горячий хлеб

Вчера показалось, что пришла зима - замерз по настоящему в курточке на рубашку. Но утки толпою плавают в пруду и главное - нет снега, зеленые газоны. Но нас не обманешь зеленью когда мерзнут руки. Так как похолодало - с утра  хочется вспоминать Туркмению. Люблю эту спокойную восточную страну с мягкими, гостеприимными людьми. Сегодня до завтрака вспомнилось про туркменский хлеб. Не про батоны, буханки и халы, а про настоящие лепешки, которые пекутся людьми тысячи лет. Однажды я в очередной раз сбежал от московской зимы на юг, ухитрившись получить на поездку задание от журнала Time. Потому что там один американский парень очень любил туркменские ковры, серебро, лошадей. Связавшись с главным офисом, мы уговорили их заказать мне материал - ни о чем. Просто - о жизни.  Это было время, когда о цифровой фотографии мало кто слыхал, ценились технические навыки работы с железом, стеклом и пленкой, совмещенные с фотографическим опытом и человеческой надежностью. И в иностранных журналах работали настоящие иностранцы. А фотожурнализм был отдельной профессией, собственно - как сейчас и осталось на западе.


(c)photo by V.Gritsyuk                                                                                                              Хлеб - он везде хлеб

Как-то брел Петрович рано утром пустыми улочками Мургаба в надежде на жанровую удачу. До завтрака брел, чтобы аппетит нагулять. Ещё не разогрелся февральский  воздух, пар валил изо рта так, что невозможно было навестись широкоугольником из-за непроглядности собственного тумана. Потому что и в Туркмении бывает зима. Но для меня, простого - она больше на весну была похожа. Для того я и смылся сюда, чтобы вернуться как раз в нашу весну. Чтобы переломить депрессию, когда очень устаешь от зимы, а она всё тянется. А раньше зима была совсем другой. И снег был белее. И яблоки антоновские звонче хрустели на зубах. И окорок имел вкус и запах. И неизвестные встречные девушки чаще  улыбались на улице. Теперь всё иначе. Но об этом новое поколение не знает. Им не с чем сравнивать, кроме как с тем - что есть вот сейчас. Это и есть конфликт отцов и детей. Отцы знали в некоторых бытовых аспектах - лучшие свойства и качества.  А им не верят из-за общей тенденции общества - жить во лжи.

Короче, идет Петрович по улице, и унюхивает сладостный запах свежего хлеба. Тут уж не до съемки. Потерпят америкосы. Сворачиваю за угол, а там чудо - живьем пекут лепешки на завтрак. Купить - не продадут. Просто попросить - дадут мало, отщипнут кусочек. А если достаточно долго поснимать, старательно меняя оптику, приседая и давая указания снимаемым, то в конце концов сами предложат. Предложат, когда начнешь на дымящуюся лепешку наводится с пяти сантиметров. Собственно - в это время ты уже почти кушаешь её, и хозяева согласны с ней расстаться. Таким образом и состоялся мой первый в то утро завтрак. Потому что профессия должна кормить. Это было - как танец на заказ.

Информация по тишине

Понимаю, что для многих былое постепенно расплывается акварелью, как на листах гениального Андрияки, превращаясь в солнечную, цветастую вибрацию. Оно в памяти уже не жизнь, а волнующееся полотно кинотеатра. Но у нас здесь будет без лирической неконкретности, ведь мы фотографы, а это значит, что можем представить документ если спросят Например: - а что ты делал в такой-то пасмурный день? А вот - снимочек, там во внутренней инфе есть дата. Кстати - в этот пасмурный день, когда нудно и зло дул северо-восток, Петрович уплыл на большой остров и бродил там в лесном затишке с панорамой и прочим в кофре. Конечно, как всегда при нем заявленные ранее два спиннинга (сложенные - лежат за ногами на сумочке). На самом творческом работнике - гартексовские брюки Marmot, которые постоянно сползают с пуза вниз, и уползли бы совсем, но не пускают сапоги. Вот они и гармошатся на ногах. Не очень у них продуманно крепление наверху к телу - две веревочки на бантик. А сами  - скользкие. Особо прошу обратить внимание на пакет, как бы небрежно торчащий из глубокого левого кармана. В этом пакете уже лежат головой вниз два свежепойманные при проходе по берегу хариуса. Потому что - всё равно пасмурно и нет просветов. А это самое время ловить хариуса и снимать в дебрях.


2008©photo by Gritsyuk                                                                                                                          Петрович лесной

Удивительное там бывает состояние организма - ровный комфорт при температуре воздуха +5 градусов. Только пальцы чуть мерзнут на руках. И раздражает давящий на грудь ремень кофра, злят постоянно занятые руки при переходах. Но это не главное. Оно непередаваемо на снимках. Главное - абсолютная и бесповоротная безлюдность и тишина, в смысле - отсутствия технических звуков. Только прожужжит иногда затвор камеры, трепыхнутся рыбы в пакете и свистнет куртка от моего движения. Эти звуки очень громкие среди естественной тишины, и я понимаю, что неправильно - тут шуметь. Но у меня есть оправдание - я фотограф никому не нужного в моей стране дикого пейзажа. Да и в остальных странах тоже не нужного. А тут ещё кризис, потребление приходится урезать, производство сворачивать. Доходы уменьшаются, а все уже привыкли к большим. Систему особую для здоровья создали, как жрать много и вкусно, а потом крутить педали фальшивого велосипеда без колес или бежать на месте по электрической дорожке. В этом конечно нет ничего страшного, ведь даже в клетке последнего хомяка должно быть колесо для бега на месте. Но я так не смогу - пока живой.  И пусть свобода стоит невероятно дорого. Дорого - не в смысле, что за неё надо много платишь, а наоборот - от многого отказаться ради неё. Но это сладкое слово - свобода не сменяю на три мерседеса с тонированными стеклами. Правда - никто и не предлагал такого по серьезному. Но вот - сказал, что не сменяю, - и хорошо стало на душе.