September 23rd, 2008

Я и литосфера

Как только соберусь на кого-то серьезно разозлиться, настолько - чтобы по тыкве сковородкой и ботинком в коленную чашечку. И сразу - коленом в пах. Настолько разозлиться - чтобы в нос локтем до красной ухи, и в правое ухо звонко – всею распахнутой ладонью, а потом - в лобешник кулаком как по столу дубовому, и разок - под дыхало, ровно в вершину треугольника в ребрах, и ещё - вдоль хребта сосновой штакетиной… Ой, что-то стал заходиться! Понесло. Наверное, погода меняется…

Так вот, как только забурлить внутри, вскипит и накипит – на глаза вдруг попадет масштабная линейка и я сразу стихаю до температуры 36,6. Вот и сегодня совсем некстати потянуло на родину (Li et al.), на суперконтинент Родиния, который начал формироваться около 1,1 миллиарда лет назад, а распался на мелкие континентики примерно 750 миллионов лет назад. Его уже нет, и не будет никогда. И континентиков тех тоже - никогда. Потом материковые плиты снова неспешно собрались в новый суперконтинент Пангея. Его тоже теперь не сыщешь. Никогда. Я касался ладонью рваных, цветных камней на Кольском и спрашивал их о возрасте. Думал – старые. Но они был значительно моложе самого старенького известного нам камешка, которому 4,4 миллиарда лет. Наша неслучайная жизнь – меньше аттосекунды в истории нашей единственной мамы Земли. Прошлое – справа, будущее – слева. Мы все – мокрые бусины из плоти и крови.


2008©photo by V.Gritsyuk                                                                                         Фенноскандия плавает в магме

Плавают неспешно восемь главных плит толщиной до 200 км по поверхности тягучей магмы, болтаются плоские туда-сюда. Низ оплавился от 5000 градусов выше нуля. Здесь точка ноль – это когда тает лед. Обычный такой лед, голубовато-серый. Вот и вся схема несложная. Через 100 миллионов лет Австралия приплывёт к Японии и нашему Сахалину и закроет вопросы с японцами. Через 400-600 миллионов все собьются в кучу, и сами по себе закроются другие вопросы, которые не мы тут ставили. Мне это трудно учитывать при разговоре с заказчиком. Гляжу ему в белесые глаза, и ощущаю за ними муравьиные инстинкты. Почему надо быть меньше, чем можно? Он – обычный человек: строит дом под Тверью, хочет новую машину и натуральных продуктов. Хочет под окном клумбу с укропом и сельдереем, кусты крыжовника для варенья и яблони с румяными матросами на реях. И чай с перечной мятой. И меда майского, липового или донникового. Хочет детей пристроить к корыту с теплым комбикормом. И много ещё чего хочет, одно за другим и сразу… Бежит, спешит, спотыкается, падает и поднимается. Падает, чтобы понять. Но, поднявшись, снова так же бежит (как упрямая букашка фу-бань). А потом однажды падает, и не поднимается никогда.

Конечно, я не прав. Я – глубоко не прав. Кто я такой? Я - такой же набор кислот и щелочей, костей и тканей, и маленький мозг в коробке сверху, пронизанный корнями волос. Через сто лет – горстка праха. Но откуда во мне что-то, о чем невозможно сказать словами? Откуда это непрошеное ощущение, что мы не сироты? Почему кажется порою, что жизнь моя – которая меньше последнего атома, стоит очень дорого? Почему от этого хочется плакать?  А кто платит? Попробуйте догадаться.

А иногда покажется - что полкопейки ей цена? Но почему же тогда хитрые уроды так упорно пытаются уговорить нас, что жизнь наша ничего ни стоит? А они всегда лгали. Всегда. (Но это уже другая тема).