April 22nd, 2008

Вспоминая Брейгеля

«Это мой дом, где я родился. Когда я был совсем маленьким, мать посадила меня на колени и сказала: «Скоро ты вырастишь сынок. Будь честным и щедрым, старайся всегда приносить добро людям». И вот - я стал официантом. А собственно, чего это вы ко мне пристали? Чего идете за мною со своей камерой? Да пошли бы вы все!» Это слова одного из героев фильма Монти Питона «Смысл жизни». Он действительно был официантом. Хотел рассказать в фильме про смысл жизни, дошел с оператором до домика среди старых деревьев в низине, а там его что-то заклинило, что-то у него съехало. Бросил он в камеру свой белый передник и пошел туда, к дому, где родился. Только и увидели мы что его спину. 

Один из штатных фотографов супер престижного при большевиках журнала «Советский Союз», который выходил только за границей, а отношением к фотографии и размером походил на большой «Лайф», написал на стене общей комнаты для репортеров собственное изречение: «Я скатился в фотографию, как другие скатываются в проституцию». И подписался. Это очень сильно тогда звучало, и наверное вы думаете, что он выглядел усталым, сгорбленным, с грустными глазами? Наверно был диссидентом? Ни в коем случае. Оказался он при знаакомстве пышущим энергией, румяным и крепким, очень жизнерадостным молодым человеком. По всему чувствовалось, что он очень любит бурную жизнь, а из его рассказов следовало, что в жизни он ничего не упускает. В удовольствие и вкусно живет. И тогда я задумался, а зачем же он написал это верное, сильное признание на стене, так, чтобы все могли прочесть? И не нашел ответа.


©photo by V.Gritsyuk                                                                                                           Весенний Крым туманит объектив

При чем же здесь Брейгель? Точно не скажу. Сегодня как-то всё невнятно и сомнительно, словно и не со мною эта утро жизни происходит. Как в обратно запущенной пленке восстают упавшие здания, и пожилые люди становятся подростками на фоне уменьшающихся деревьев. Или как бы я смотрю фильм новейшей технологии, где ударяют героя, а я чувствую боль достаточно реально. Абсурд преследует и становится единственной реальностью, будто это всё ещё сон и нет моих сил проснуться. Словно лишь среди дикой природы оттаяв, я на время выныриваю из абсурда. Дальше даже не буду пробовать объяснить, ведь в моей несуразной голове порою завязываются невероятно странные узелки из несвязуемых ниточек. Трудно человеку жить первые сто лет.

Собственно, я хотел сказать про нашу школу фотографии, проанализировать её и попытаться поставить в ряд со школами… ну, хотя бы литовской, чешской и польской. А есть ещё венгерская и другие. Но не получается, такой чернухи у них не было, как у нас. И не было таких невнятных клубных самоделок под литовскую, чешскую и польскую фотографию. А что же было? Вот спросит меня сынок: – «Что было, папа? Какая она была, наша фотография? Откуда пришла сюда, в эту слабость и демократический цифровой непрофессионализм? Что несла, берегла и чего не донесла? За что боролась?» Да, собственно ничего не несла – скажу я. Просто делал своё дело, что говорили и иногда, что хотелось. На хлеб зарабатывала, технику осваивала, неодетых девушек любила снимать, замечтавшихся среди пшеницы или в живописных развалинах, и трактористов за завтраком в степи. А что, она должна была что-то нести? Наверное – рук у неё не хватало, заняты были собою любимой.